С Днём анестезиолога-реаниматолога!

16 октября 2020 г., пятница

Без них не может обойтись ни один оперирующий врач во время операции, они работают с самыми тяжёлыми пациентами и всегда как будто ходят по лезвию ножа. И почти всегда они остаются бойцами невидимого фронта. Сегодня отмечается Всемирный день анестезиолога-реаниматолога. Всего в нижнекамских больницах трудятся 26 анестезиологов-реаниматологов, и накануне профессионального праздника мы поговорили с анестезиологом-реаниматологом АРО №1 Нижнекамской ЦРМБ Винерой Шангараевой – о любви к профессии, разговорах с родственниками о скорой смерти их близкого человека, почему пациенты предпочитают полное отключение сознания, о сложных случаях и, конечно, о чуде.

 

О выборе

«Моя мама – медик. Она окончила медколледж и уже поехала поступать в медвуз, но пожалела свою маму, которая одна воспитывала шестерых детей. Тогда мама успокоилось на фельдшерском дипломе, но очень хотела, чтобы я стала врачом. Она не настаивала, но в детстве я видела, как мама волшебным образом справлялась с любой медицинской проблемой в нашей семье, у родственников или соседей. Как фельдшер она умела всё – помимо привычных для медсестёр уколов и капельниц в ФАПе она работала и со стоматологическими, и с лор-больными, иммобилизировала переломы, вправляла вывихи, делала перевязки, выполняла и некоторые врачебные манипуляции. Мне это нравилось, и я выросла с таким понятием, что медик должен уметь всё. После 11 класса я попыталась представить себя бухгалтером или юристом, но мне показалось это скучным. А делать уколы, ставить капельницы, банки и делать компрессы я уже умела, и всё это казалось таким естественным. Поехала поступать в медуниверситет Уфы, но не хватило баллов из-за физики. Вернулась в Нижнекамск, подала документы в медколледж, и три года пролетели, как один день. Я вновь поехала поступать в медуниверситет, и на этот раз решила брать Казань. И вновь не поступила. Но устроилась лаборантом на кафедру клинической иммунологии и аллергологии, параллельно посещала курсы для абитуриентов в университете, и с третьей попытки всё-таки смогла поступить на педиатрический факультет - целый год я ходила в эйфории и была самым счастливым человеком на земле! Я всё также не знала, кем хочу быть, но точно чувствовала – я должна быть врачом, который знает выход из любой ситуации. Со второго курса до окончания КГМУ я работала ночной медсестрой в нейрохирургическом отделении Республиканской клинической больницы. Во время учёбы занималась научными работами по неврологии, нейрохирургии, кардиологии, но так и не нашла «свою» кафедру и стала думать о косметологии в качестве профессии, которая в отличие от большинства медицинских отраслей способна меня «прокормить».

В тот год к нашему прискорбному удивлению почти вся интернатура, кроме педиатрической, стала платной. А выпускник медвуза обязательно должен был пройти постдипломное обучение по конкретной специальности, чтобы быть допущенным до работы. И вдруг новость – интернатура по анестезиологии и реаниматологии будет бесплатной. Конечно, я подала туда документы...Но когда начала учиться, мне показалось как будто я и не училась 6 лет в медуниверситете, и это даже несмотря на высокий средний балл успеваемости по диплому – настолько узкая специальность. Но я поняла – вот оно, к этому я интуитивно шла с детства. Тут сложилось всё, чего я хотела – сложность, экстренность, широкое разнообразие патологий, работа руками и нет нужды стоять часами около операционного стола».

 

О наркозе

«Для меня было удивительно столкнуться с тем, что если у пациента есть выбор - отсутствовать во время операции или воспользоваться таким видом анестезии, когда сознание не выключается, то большая часть предпочитает и даже упрашивает о полном отключении. Пациенты не так боятся того, что во время операции они себя не контролируют, находятся во власти другого человека, не знают, что с ними происходит и чем всё это закончится. Для них страшнее видеть то, что происходит в операционной, и слышать наши разговоры и как персонал работает инструментами».

 

О сложных случаях

«Сложные и опасные случаи бывают не только у экстренных, но и у плановых больных. Экстренные больные, чьи резервы истощены, всегда представляют сложность для анестезиолога - нужно умудриться провести анестезию так, чтобы не ухудшить состояние больного или чтобы вовсе не потерять его на операционном столе. А наркоз - это вмешательство не для слабых, чтобы рассчитывать на благополучный исход, нужно обладать достаточно крепким организмом. Для реаниматолога такой пациент тоже считается сложным – врачу предстоит вывести организм из серьёзного шторма.

А вот плановые больные в некотором роде ещё опаснее для анестезиолога - у них нет тяжёлого состояния и факторов, угрожающих жизни, и риск ухудшения состояния, а тем более смерти при проведении анестезиологического пособия должен быть сведён к минимуму. Исключить его полностью невозможно, поскольку любое вмешательство в организм, будь то операция, наркоз, уколы, таблетки или даже некоторые виды обследования всегда предполагают определённый риск. В нашей профессии он наивысочайший.

Самые сложные ситуации в случае плановых больных для анестезиолога всегда связаны с пациентами, у которых сложная или нарушенная из-за отёка и воспаления анатомия гортаноглотки или которые получили челюстно-лицевые травмы и не могут полноценно открывать рот. Из всех видов анестезии им подходит только общий наркоз, а для этого у нас должен быть доступ к дыхательным путям – во время операции за человека дышит аппарат искусственной вентиляции лёгких. Чтобы подключить пациента к этому аппарату, мы должны завести трубку в дыхательные пути через голосовую щель. А у таких пациентов сложность в том, что ротоглотка практически всегда проблемная зона – кому-то в драке сломали челюсть, и он не может открыть рот, кто-то ударился лицом во время ДТП, у кого-то из-за осложнений, связанных с ангиной или удалением зубов сместились анатомические структуры. Мы ожидаем найти голосовую щель там, где она должна быть, но из-за воспалительных процессов анатомия изменяется, и бывает, что найти её не удаётся. И это очень опасно - операцию провести в любом случае надо, а провести трубку в дыхательные пути невозможно. Интубация должна выполняться за несколько секунд. И если за несколько секунд мы не найдём голосовую щель – а с челюстно-лицевыми пациентами именно это является проблемой – то человек умрёт из-за гипоксии.

К моменту, когда я закончила интернатуру, многие больницы наладили в подобных ситуациях участие врачей-эндоскопистов, которые проводят ФГДС, бронхоскопию и другие обследования. Когда мы предполагаем, что будут трудности в интубации, мы зовём их на помощь. На конце фибробронхоскопа есть видеокамера, при помощи которой врач ищет голосовую щель, благодаря чему анестезиологический риск намного снижается. Слава богу, я не теряла таких сложных пациентов».

О восстановлении

«Мы постоянно ходим по лезвию ножа, а это большой стресс для организма. Наша защита – это хладнокровность, которая защищает нервную систему. Сейчас мы, как и остальные коллеги, работаем в усиленном режиме – специалисты уходят в госпиталь, нагрузка в отделении распределяется на оставшихся сотрудников. Сегодня я остаюсь на ночное дежурство, и завтра вновь работаю в день. Потом поеду домой переночевать и вновь на работу на полтора дня. Пока работаем в таком режиме. Восстанавливаться помогает сон – любая минута в горизонтальном положении - на вес золота, и всё остальное отодвигается на второй план».

 

О необычном

«Есть несколько стадий наркоза, и мы должны позволять хирургу делать разрез, только когда человек достигает хирургической стадии. Если человек после операции помнит, о чём говорили в операционной, то либо он помнит то, что происходило до наркоза, либо на тот момент хирургическая стадия не была достигнута, каждый организм индивидуален, соответственно, и наркоз не может переноситься всеми одинаково, как по заказу.

Не припомню, чтобы кто-то во время операции видел свет в конце тоннеля или умерших родственников, но в реанимации был один пациент, который сказал, что около него сидит какой-то парень и разговаривает с ним, и описал его внешность, возраст, назвал его имя, сказал, что у него перевязана голова. По большей части мы скептики, но эмоции нам не чужды - тогда мы предположили, что речь идёт о пациенте, который незадолго до этого умер на этой же кровати».

О самом тяжёлом

«Неотъемлемая часть нашей профессии – говорить родственникам, что их родного человека скоро не станет. Реакцию на такую новость нельзя предугадать, психика у всех разная. Кто-то бросается в слёзы, у кого-то подкашиваются ноги, например, когда мама узнаёт, что её сын после тяжёлой травмы не выживет. Совсем недавно мне пришлось говорить дочке и её матери, что по нашим прогнозам их папа не выживет. Он действительно не выжил. Если наши прогнозы не сбываются, то это не закономерность, а чудо, которое случается крайне редко. Мы постепенно готовим родственников, чтобы смерть близкого не стала для них шоком».

 

О чуде

«Надо понимать, что кроме нашей оперативности и знаний очень важны резервные возможности организма. Мы выложимся на 200 процентов, но если у человека травмы, несовместимые с жизнью, либо произошла декомпенсация большинства основных функций организма, ничего не поможет. Профиль наших пациентов такой, что если останавливается сердце, то в основном человека уже невозможно реанимировать. И даже если это получается сделать, то пациент всё равно через какое-то время умрёт. Остановка сердца означает, что возможности всех органов уже исчерпаны. А в организме в норме всё работает слаженно, во взаимной зависимости друг от друга, и если сначала не работает один орган, затем сбой идёт дальше (то человек не может дышать самостоятельно, то сердце не реагирует на наши препараты, то почки отказывают). Наступает «отказ» функций всех жизненно-важных органов. В таких случаях  мы не ждём, что произойдёт что-то чудесное.

Пару недель назад поступил пожилой пациент с переломом бедра. Его прооперировали, перевели в травматологическое отделение. Прошло пять дней и вдруг состояние резко ухудшилось, мужчину доставили в реанимацию с остановкой сердца и дыхания. Мы с коллегой реанимировали его положенное время, но пациент так и не откликнулся. И мы уже отправились делать запись о смерти, как к нам подходят медсёстры и говорят, что пациент ожил. Сейчас он уже самостоятельно дышит и даже разговаривает. Мужчина выжил, потому что у организма был резерв – почки работали, дыхание и сердечная деятельность были адекватными, просто произошел какой-то «острый момент», приведший к внезапной остановке сердца и дыхания. Мы подходим к этому трезво, но всё же тогда я увидела чудо».

ПОДПИСАТЬСЯ НА НОВОСТИ
Все материалы сайта доступны по лицензии:
Creative Commons Attribution 4.0 International